Поиск по этому блогу

29 августа 2013 г.

Билли Брэгг. Прогрессивный патриот


Постепенно я осознавал: вопреки тому, чему меня учили, моя страна не является ни самой лучшей в мире, ни самой великой и могучей, ни, уж конечно, самой справедливой. Воспитывая в себе критический подход к истории, я начал считать иконы патриотизма символами угнетения, имперского господства и эксплуатации. Помпезные ритуалы, казалось, придуманы специально для того, чтобы отвлечь внимание от пороков действительности постоянными отсылками к славному прошлому. Левые должны бросить вызов монополии правых на патриотизм, но не клянясь в слепой преданности своей стране, а повествуя о том, каким образом мы оказались здесь все вместе, каким образом многие и многие поколения исключенных из общества начали чувствовать свою принадлежность к нему.






Политика идентичности всегда влияла на мои песни, но по-настоящему углубиться в эту тему меня заставили три разных, но взаимосвязанных друг с другом события.


В мае 2006 расистская Британская Национальная партия взяла 12 мест в Совете Баркинга и Дагенхема (Восточный Лондон). Благодаря этому успеху крайне правая партия впервые стала официальной оппозицией в муниципальном совете.


На первом же заседании новой ассамблеи BNP попыталась провести поправку к муниципиальному закону с целью изменить представление об антирасизме. После слов «Обеспечивать равные возможности и уважать разнообразие, искореняя все виды дискриминации» предлагалось вставить «в том числе против коренного большинства, и признавая ценность любой культуры, признать необходимость сохранения главенствующей роли традиционной Британской культуры и ценностей».


В тот же день афганский иммигрант, спасшийся от жесточайшего режима талибов, получил несколько ножевых ранений возле станции метро в центре Баркинга. Четверо нападавших, все белые, скрылись, набросив на жертву английский флаг.


BNP, «передовая политическая партия патриотов Великобритании», пришла в город.
Я давно с подозрением относился к тому, что понималось под патриотизмом в Англии, считая его для себя слишком узким и ограниченным. Я понимал, что одержимость иерархией и властью нужна чтобы держать в узде людей вроде меня, и меня тошнило от бытового расизма и разрушительной агрессии, стоящей за ним.


Больше всего бесило то, что патриотизм претендовал на деспотическую власть над моей душой – навязывая представление о том, что, родившись в этой стране, я должен естественным образом разделять ту же гордость и предрассудки, что и остальные соплеменники.
Патриотизм это по сути вера, в которой воспитаны мы все, и хотя большинство уже не воспринимают ее с той же ответственностью, как наши отцы и деды, нам по-прежнему известны иконы и ритуалы патриотизма, усвоенные ещё в школе и закрепленные нашей культурой.


Постепенно я осознавал: вопреки тому, чему меня учили, моя страна не является ни самой лучшей в мире, ни самой великой и могучей, ни, уж конечно, самой справедливой. Воспитывая в себе критический подход к истории, я начал считать иконы патриотизма символами угнетения, имперского господства и эксплуатации. Помпезные ритуалы, казалось, придуманы специально для того, чтобы отвлечь внимание от пороков действительности постоянными отсылками к славному прошлому. И я начал замечать, что все больше людей выбираются из кино до исполнения национального гимна.


Остатки патриотизма улетучились, когда в 70-е я увидел неонацистский Национальный фронт, который маршировал по улицам, размахивая «Юнион Джеком» как символом собственного фанатизма. Вид футбольных хулиганов, бесчинствующих за рубежом с именем моей страны на устах, ещё более укрепил это убеждение. Если они патриоты, то я, безусловно, нет.
В 1980-е, когда при Тори патриотизм стал фактически государственной идеологией, я обрел новую бунтарскую веру – интернационалистскую по духу, коллективистскую по сути, взывающую к социальной справедливости и требующую ответа от власть имущих. Эта вера противопоставляла беспрекословной верности, требуемой патриотизмом, понятие о солидарности поверх национальных, религиозных и расовых барьеров.


Одним из импульсов для моего обращения к этим эгалитарным идеалам послужил случай, трансформировавший моё стихийное неприятие правых в сознательную позицию и совершенно осознанную приверженность левой политике. Забастовка шахтеров 1984 года дала мне, выросшему в доме, где о политике почти не говорили, политическое образование, научила мыслить в идеологическим ключе, подтолкнула к активизму и показала другую, альтернативную историю Британии.


История, которой меня учили в школе, состояла практически из одних королей, королев и принцев, которых поддерживали адмиралы и генералы аристократического происхождения. Однако во время шествий и митингов бастующих мне стало ясно, что у нас есть долгая традиция борьбы, в которой люди отвоевывают свои права у правящего класса, всегда противостоявшего им.


Я узнал, что свобода, которой я наслаждаюсь, завоевывалась столетиями – начиная от крестьянского восстания Уота Тайлера до диггеров и левеллеров Английской революции, от капитана Свинга до Неда Лудда, хартистов и суфражисток. Я впервые услышал о Томе Пейне и Толппаддльских мучениках, Филантропах в рваных штанах и битве на Кэйбл стрит. Я начал понимать, насколько огромную роль в моей жизни сыграла победа лейбористов на выборах в 1945 и создание государства всеобщего благоденствия. В этом состоит наша радикальная традиция и солидаризировавшись с забастовщиками, я стал частью этой традиции.
Мне казалось, я вернулся домой.

Итогом моего участия в забастовке шахтеров стала песня «Between the wars», в которой профсоюзные флаги и тема социального обеспечения воссоздают особенный, английский смысл социализма. Затем эта линия продолжилась. Даже на самом политизированном моем альбоме, The Internationale, куда вошли песни из Ирландии, Никарагуа и США, нашлось место для «Иерусалима» Уильяма Блейка. И, наконец, находившаяся прежде под спудом «английскость» вырвалась на поверхность в альбоме 2002 года England, half English.

Не все мои слушатели были готовы к такому повороту. Я решил сгладить ситуацию, написав текст заглавной песни на мелодию алжирского плача – в песне шла речь о ссыльном алжирце, тоскующем по родине. В оригинальной арабской версии была фраза: «Ох моя страна, моя страна, как же ты красива», и я спел её в переводе, в финале песни, прославляющей «английскость».
Когда я впервые сыграл эту песню на людях, одного моего старого приятеля, разделявшего мои свободолюбивые убеждения, весьма озадачили эти строки, и он спросил: «Но ведь это ирония, правда?» Нет, это совсем не ирония. …Последние тридцать лет левые боролись с фашизмом со связанными руками. Наши эгалитарные, интернационалистские ценности не позволяли нам нормальным образом вести разговор об идентичности.


Борясь лоб в лоб с реакционным национализмом, мы автоматически создавали вакуум, оставляя его BNP или Дейли Мейл – и именно они решали все это время, кто здесь свой, а кто нет.
Приятно нам это или нет, в ближайшие годы нас ждут все более ожесточенные споры по поводу «британскости». Введение удостоверений личности навяжет нам всем определенную принадлежность – хотим мы этого или нет. До сих пор дискуссия шла в основном о «британских ценностях». Из чего они могут состоять, пока непонятно. Для кого-то они означают возвращение к нравам 1950-х. Для других это способ выйти из ЕС. Циники считают, что наши основные ценности это самодовольство и никчемность.


Но есть и те, кому не свойственно столь упрощенное понимания ценностей, – эти люди оперирует терминами гражданства, такими как права и обязанности. У британцев есть добрая традиция борьбы за свои свободы, в том числе за свободу находиться под защитой закона, восходящую к Великой Хартии Вольностей.


Левые всегда были а авангарде такой борьбы, и это дает нам полное право участвовать в обсуждении «британскости». Чтобы включиться в этот разговор, нам следует ставить вопрос о принадлежности в контексте таких понятий, как равенство и право, используя примеры из нашей же национальной культуры.


Нам будут возражать, что наша приверженность эгалитарности лишает нас права на британские ценности; что настаивая на универсальности прав, мы предаем большинство соотечественников; что мы полны презрения к собственному историческому наследию и собственному народу; и, наконец, что наши истинные ценности состоят в чем-то другом.


В ответ следует выдвигать аргументы из нашей истории, истории сопротивления и борьбы, приносившей нам права, которыми мы пользуемся сегодня. Мы должны доказывать, что эпизоды эти не менее значимы, чем Трафальгарское сражение для традиционалистов. Им нужно постоянно напоминать, что мы имеем собственные традиции и гордимся ими.


Мы должны бросить вызов монополии правых на патриотизм, но не клянясь в слепой преданности своей стране, а повествуя о том, каким образом мы оказались здесь все вместе, каким образом многие и многие поколения исключенных из общества начали чувствовать свою принадлежность к нему.


Эта книга – попытка очертить контуры такого повествования. Я не стремлюсь дать определение ни таким смутным понятиям, как «британскость» или «английскость», ни их якобы зеркальному отражению – «мультикультурализму». Я стремлюсь, рассматривая эти понятия, сформировавшие после стольких лет отчуждения от моей страны моё собственное чувство причастности, примирить патриотизм с радикальной традицией.


Отрывок из  книги Билли Брэгга впервые опубликован в  спецвыпуске газеты Социалист №3


Комментариев нет:

Отправить комментарий