Поиск по этому блогу

28 октября 2012 г.

Михаил Кербиков. Мифы и реальность войны 1812 года


Существуют две истории Отечественной войны 1812 года  – одна, написанная на основе фактов, документов и свидетельств, с тысячью страниц, которые до сих пор вызывают ожесточенные споры. Эта история показывает противоречия русского общества, дает нелицеприятные характеристики, порой «сталкивает лбами» разные точки зрения. Другая – бесспорная -  утвердившаяся в массовом сознании нескольких поколений история безусловного героизма, военного и нравственного подвига народа как единого целого.

 


Подлинную историю России открывает собой лишь 1812 год; все, что было до того, - только предисловие[1]. Эта мысль, явившаяся результатом более поздней рефлексии, принадлежит известному русскому публицисту и философу Александру Ивановичу Герцену. Во время же событий 1812 года, этой «Русской Илиады», по отзыву современников, он был слишком мал, чтобы запомнить происходившее. Луиза Гааг, его юная мать (ей было в то время 17 лет) зимой 1812 года вместе с незаконнорожденным младенцем вынуждена была перебраться из занятой французами Москвы в небольшую ярославскую деревеньку жить среди «полудиких людей с  бородами,  одетых  в  нагольные  тулупы, говорящих на совершенно незнакомом языке, в небольшой закоптелой избе». Тем не менее, писатель был прав, потому что 1812 год является одной из трех дат русской истории первой половины 19 века*, с одной стороны действительно раздвинувших границы просвещенного самосознания, способствовавших тому, что «общество непривычно оживилось, приподнятое великими событиями»[2], с другой война 1812 года стала ключевым национальным мифом.


Не только историки, но и очевидцы не раз отмечали, что легенды складывались уже в ходе событий. Действительно не только дневниковые записи, произведения эпистолярного жанра, воспоминания, но и военные донесения содержат описания личного мужества многих названных по имени и безымянных русских людей в эпико-мифологическом ключе. Именно поэтому литературный критик Виссарион Белинский, в рецензии на «Письма русского офицера» Глинки, написал: «…Бородинская битва так полна поэзии, так обаятельно действует на чувство народное, что она, наконец, для нас стала каким-то светлым мифом»[3]. Еще поздней, уже в начале 20 века, потомок князей Волконских, литератор Сергей Михайлович дал собирательный образ той эпохи: «Знаете ли вы в истории более красивую эпоху, чем эта наполеоновская сказка. Именно – «красота», красота и дурман. Все друг с другом знакомы, все друг друга любят и вместе с тем друг с другом воюют. Вся Европа – какой-то элегантный салон, в котором  то сражаются, то проходят в придворных полонезах»[4]. Однако за рамками общенационального мифотворчества зачастую оставались многие реалии международной и внутренней жизни России. О том, как конструировался «образ» 1812 года в официальном дискурсе  на протяжении истории и пойдет речь в данной статье.


Известный в мире ярославского краеведения П.А. Критский, автор «Родиноведения» - практически первого учебника (1907 г.) по данному предмету, писал: «Внешние события этого века мало отражались на жизни нашего края», но здесь же добавил: «В войну с французским императором Наполеоном I, когда весь народ русский восстал против иноземного нашествия, ярославское ополчение доходило до Вильны и охраняло нашу западную границу»[5]. В данной цитате, для нас важны три момента, которые будут воспроизводиться во многих позднейших исследованиях. Во-первых, это полное отсутствие хоть какого-нибудь международного контекста событий, а также причин, повлекших войну с наполеоновской Францией. Во-вторых, акцент на «иноземное нашествие», подобное «польскому» времен Смуты, получившее единодушный отпор всего русского народа. В-третьих, тенденция к героизации ополчения. Разберемся по порядку.


            К концу 17 века, «золотого» в истории культуры Ярославля, был сформирован русский внутренний рынок, включившийся в качестве сырьевой базы в мировой. В борьбе за торговое первенство Англия победила Нидерланды, чье экономическое и культурное влияние до того было заметно даже на провинциальном уровне*. «Когда Англия после 1760 г. ускорила процесс индустриализации, те капиталистические силы, которые базировались во Франции, предприняли последнюю попытку сломить надвигавшуюся британскую гегемонию. Эта попытка нашла свое выражение сначала в свержении Французской революцией служивших старому режиму кадров, а затем в наполеоновской континентальной блокаде»[6]. Россия, вошедшая в миросистему с полупериферийным статусом, не могла оставаться в стороне от международной ситуации. Взойдя на престол, Александр I не только остановил приготовления к войне с Англией, начатые его отцом, но и возобновил с ней дружбу. Из-за этого отношения с Францией стали «хуже, чем были перед кончиной императора Павла»[7]. Упомянутая дружба состояла в субсидировании России Англией в антинаполеоновских коалициях и масштабной торговле зерном. Английский историк Дж. Тревельян пишет об объемах зерновой торговли и влиянии континентальной блокады следующее: «Война также имела своим следствием прекращение поставок европейского зерна, которые к этому времени стали необходимы, чтобы установить твердые цены на продовольствие на нашем густонаселенном острове. Пшеница поднялась с 43 шиллингов за квартер в 1792 году, за год до того как вспыхнула война, до 126 шиллингов в 1812 году – к тому году, когда Наполеон шел на Москву»[8]. Присоединение к континентальной блокаде после Тильзита несло убытки русскому дворянству и купечеству, связанным с торговлей зерном. В Ярославской же губернии располагалась первая и крупнейшая в провинциальном мире Рыбинская зерновая биржа. Поэтому, купечество жертвовало на военные нужды не меньше дворян. Например, Лаврентий Попов купец 1-й гильдии, избранный рыбинским городским головой с 1802 по 1812 и в 1818-1821 годы, выделил «на нужды армии муки на сумму 4138 рублей, или 275 мешков, а также 3000 рублей серебром»[9]*. Итак, после того как тильзитская «дружба» с Наполеоном привела к торговым потерям, недовольству подданных, расстройству финансов и наконец «ударам самолюбию», Александр, по словам Платонова, «стал постепенно готовиться к войне, на тот случай, если Наполеон нападет на него»[10]. Угроза войны с наполеоновской Францией, преобразовавшая государственные структуры почти по всей Европе, усилила и российское государство, увеличила его бюджет, налогообложение и штат служащих, укрепила его вооруженные силы и утвердила в целом основанное на глубоком принуждении государство.


            Война 1812 года стала ключевым национальным мифом и во многих отношениях поворотным пунктом русской истории. С самого начала эта война воспринималась как Отечественная – иными словами, речь шла о спасении родины от «иноземного завоевания». Многие и сегодня только так ее воспринимают. Например, в изданной к тысячелетию города Ярославля «Энциклопедии Ярославского края» читаем: «Отечественная война 1812 со стороны России являлась войной народной, решавшей судьбу России»[11]. Однако, именно «народной» война стала в официальной трактовке царского правительства и части дореволюционной историографии. С 1917 до 1937/38 гг. термин «Отечественная» вообще не употреблялся. Он был вновь реабилитирован в результате сталинистского крена в исторической науке, когда военная опасность «усилила и патриотически заострила» стараниями академика Тарле интерес к событиям 1812 года[12]. Тогда же вновь заговорили и о народной партизанской войне, хотя никакого самостоятельного крестьянского партизанского движения просто не существовало*. Народ не участвовал в боях, крестьяне восставали лишь тогда, когда французы резали у них гусей и кур, не платя денег. «Народная война разгорелась вокруг французской армии», написал Платонов в 1917 году, а краеведы более чем через 50 лет повторили «…разразилась гроза двенадцатого года. Народные массы, лучшие представители дворянства встали на защиту своей Родины»[13], и, склонны, видимо повторять до сих пор. Да, нельзя отрицать подвигов и доблести русского оружия в войне 1812 года, это было бы неверно, односторонне. Однако и другие явления должны объективно освещаться и подвергаться анализу. Так, например, известие о вступлении французов в Москву вызвало в Ярославле не взлет патриотизма, а страх и тревогу. Со дня на день ждали врага у стен города. Дворяне спешно бросали свои особняки, перебираясь в имения на север губернии. Губернатор распорядился устроить пять переправ через Волгу для отступающих войск. Губернские учреждения и канцелярии готовились к отъезду в Нижний Новгород. Даже ярославский архиепископ Антоний приказал запасти пики, которыми он намеревался вооружить против французов монахов и семинаристов[14]. Чтобы как-то успокоить жителей был предпринят весьма верный пропагандистский шаг – распространение афишек, наподобие растопчинских. Несмотря на то, что они носили абсолютно фантастический характер (напр., рассказывая как русские воины поражают до 4 тыс. человек неприятеля с потерей пары человек с нашей стороны[15]), необходимый социальный эффект был, видимо, достигнут. Кроме того, героика войны 1812 года закладывала основы «национально государственного национализма»[16], зачастую окрашенного в романтические тона и проявлявшегося в приверженности международной политике своего государства. Этот национализм стал первичной формой политического сознания, также как и в Германии, Италии и Испании, носителями либеральных идей явились участники освободительных войн.


В 19 веке возникли три структуры, которые учили граждан национализму, - начальная школа, армия и национальные празднества[17]. В свете последнего необходимо обратить внимание на празднование 100-летнего юбилея войны в 1912 году в Ярославле. О подготовке празднования можно узнать из «Дела 3-стола канцелярии Ярославского губернатора»[18], хранящегося в областном архиве. Итак, 24 октября 1911 года последовало высочайшее повеление императора о том, что праздник «имеет значение для армии и государства», поэтому следует «привлечь все слои и сделать его общенародным». Для этого была создана комиссия под председательством генерала от инфантерии Глазова. Как в городах, так и в сельской местности предполагалось проводить беседы, популярные чтения и церковные парады. В чтениях и лекциях ставилась задачей «выяснить слушателям значение и главную причину успешного для России исхода Отечественной войны, отметив в особенности общенародный подъем духа и высокопатриотические чувства войск и населения». Предполагались бесплатные раздачи юбилейных изданий портретов, картин и книг, показ световых картин на стене. Единственно, чего опасалось правительство это появления на книжном рынке дешевых работ критического характера. Как оказалось на юбилей отмены крепостного права на рынках появились «вредные и тенденциозные и крайне дешевые» книги, их случайно закупили и роздали в общественные и правительственные учреждения. Так, разные оценки событий не только 1861, но и 1812 года как «единения сословий вокруг престола» и «начала свободомыслия в России» соседствовали друг с другом.


            Страх Александра I перед превосходящими силами врага вынудил его 6 июля 1812 года подписать манифест о созыве ополчений, должных стать второй военной силой наряду с армией. В Ярославле было созвано дворянство губернии для заслушивания манифеста. На него явилось около двух третей дворян, остальные не пришли. Было решено поставить одного война с каждых 25 душ, что составило 11 318 воинов[19], вооруженных пиками, топорами, алебардами и ружьями без патронов (их получили потом). С самого начала формирования ополчения, выяснилось, что дворяне губернии не горят желанием отдавать в ополчение наиболее работоспособных крепостных, предпочитая сбывать подростков и дряхлых стариков. Так, например, поступил граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин, отправив в полки Ярославского ополчения один из самых крупных контингентов крепостных  - 341 человека[20]. Ополчение, которое перенаправляли с одного места на другое по губернии и стране, так и не приняло участия в сражениях до осады Данцига в июне 1813 года. В декабре того же года Данциг капитулировал, а в январе 1814 года последовал высочайший указ об отправлении обезоруженных ополченцев домой. Офицерский корпус потерял 9% состава, рядовые бойцы  - 41%[21], в основном в результате массовых эпидемических заболеваний. Подобная картина была характерна и для остальных губерний России. Здесь можно сослаться на И.М. Благовещенского, участника Владимирского ополчения, в своих «Воспоминаниях» сообщившего, «…что ополчения возвратится третия часть или меньше по случаю болезней и бывшей смертности под Москвою, а к тому еще изнуряясь походом»[22]. Кроме того по возвращении домой выяснилось, что 27 офицеров-дворян совсем не было в ополчении. Все ополченцы были представлены к медали «За спасение Отечества». Но неизвестно, была ли она им вручена. Ведь даже излечившихся каким-то чудом в лазарете (даже губернские больницы для нижних чинов зачастую не имели «достаточного числа белья и прочих госпитальных вещей»[23]) доставляли домой под полицейским конвоем. Обещания Александра I наградить крестьян по 5 рублей серебром за отвагу и стойкость в военных действиях не были выполнены[24].



            Итак, существуют как бы две истории Отечественной войны 1812 года  – одна, написанная на основе фактов, документов и свидетельств, с тысячью страниц, которые до сих пор вызывают ожесточенные споры. Эта история показывает противоречия русского общества, дает нелицеприятные характеристики, порой «сталкивает лбами» разные точки зрения. Другая – бесспорная -  утвердившаяся в массовом сознании нескольких поколений история безусловного героизма, военного и нравственного подвига народа как единого целого. Выражением последней стали «Скажи-ка дядя, ведь не даром» Лермонтова, великая эпопея Толстого и ее же экранизация Бондарчуком старшим. Для нас важно то, что Россия после наполеоновских войн – страна на подъеме. Общество было воодушевлено победами русских войск, дошедших до Лейпцига и Парижа, либеральными обещаниями Александра I. В стране, где еще недавно и дворян пороли, зарождается, пока в зачаточной форме, политическое самосознание. Все это совпадает с быстрым промышленным развитием – от 69 мелких заведений в Ярославле 1803 года до 81 промышленного предприятия в 1858[25] – получившим сильный толчок от континентальной блокады. Долгий девятнадцатый век сдвигался к эпохе капитала.



Примечания




* Кроме 1812 года это – 1801 (убийство императора Павла) и 1825 (восстание декабристов) годы. См. Эйдельман Н.Я. Грань веков. М., 2004. С.162.

* Например, голландские изразцы (кафли), талеры, гравюры из библии Пискатора как образцы для фресковой живописи в Ярославле 17 века.
* Всего по губернии поступило пожертвований на ополчение деньгами и вещами на сумму 817 500 рублей. Дворянство внесло – 400 288 рублей. См. Материал для истории Ярославской военной силы в Отечественную войну. Собрал И.Н. Ельчанинов. Ярославль, 1912. С.29.
* Партизанский отряд в 1812 году – это мобильный отряд только регулярных войск. Крестьянские отряды – отряды самообороны, защищавшие свои селения от мелких отрядов неприятеля. См. XIX век в истории России: Современные концепции истории России XIX века и их музейная интепретация//Труды ГИМ. М.,2007. С. 408-409; из растопчинских афишек можно узнать, что крестьяне занятых неприятелем уездов вместо французов сводили нередко счеты со своими господами. См. Покровский М.Н. Русская история. В 3 Т. Т.3.М., 2005. С.13.


[1] Герцен А.И. Собр. соч.Т.7.М., 1956. С.153.

[2] Ключевский В.О. Курс русской истории (Лекции LXII–LXXXVI)/Курс русской истории – 3. ЛЕКЦИЯ LXXXIII. М.,1993.С.250.

[3] Глинка Ф.Н. Письма русского офицера: Проза. Публицистика. Поэзия. Статьи. Письма. М., 1985. С. 22.
[4] Волконский С.М. Разговоры/Воспоминания. М., 1994// http://dugward.ru/library/volkonskiy_m_s/volkonskiy_razgovory.html
[5] Критский П.А. Наш край. Ярославская губерния. Опыт родиноведения. Ярославль, 1907. С. 201-202.
[6] Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире//http://samlib.ru/b/burlankow_nikolaj_dmitriewich/vallerstain.shtml

[7] Платонов С.Ф. Полный курс лекций по русской истории. М.,1997. С.386.

[8] Тревельян Дж.М. История Англии от Чосера до королевы Виктории. Смоленск, 2005.С493.
[9] Устроители жизни. О роли купечества в становлении и развитии Рыбинска. Интервью Александра Серебрякова//Углече Поле. №13. 2012. С4-5.
[10] Платонов С.Ф. Полный курс лекций по русской истории. С.390.
[11] Энциклопедия Ярославского края с древнейших времен до 1917 г. Антология. Гл. ред. проф. Ю.Ю. Иерусалимский. М.,2010. С.97.
[12] См. Троицкий Н.А. 1812. Великий год России. М.,1988.С.6-7; Ферро М. Как рассказывают историю детям в разных странах мира. М., 2010. С.202-203.
[13] Платонов С.Ф. Указ. соч. С.392; Ярославский край. Сборник документов по истории края. (IX век-1917 г.). Ярославль, 1972. С.90.
[14] История Ярославского края с древнейших времен до конца 20-х гг. XX века / под ред. д-ра ист. наук, проф. А.М. Селиванова, Ярославль, 2000. С.126.
[15] См. Ярославские губернские ведомости. Часть неофициальная. 8,15,22,29 марта, 5,12 апреля. 1873; Ярославский край. Сборник документов по истории края. (IX век-1917 г.).С.95-97; Ярославский край. История города в документах и материалах от первых упоминаний до 1917 года. Ярославль,1990. С.203-205.
[16] Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990-1992 гг. М., 2009.С.175.
[17] Валлерстайн И. Миросистемный анализ: введение. М., 2006. С.159.
[18] ГАЯО. Ф.73.Оп.7.Д.950.
[19] Материал для истории Ярославской военной силы в Отечественную войну. Собрал И.Н. Ельчанинов. Ярославль, 1912. С.4; Андреев П.Г. Ярославские ополченцы. Ярославль, 1960. С. 14, 22.
[20] Нелипович С.Г. Мусины-Пушкины против Наполеона//Мусины-Пушкины в истории России. Рыбинск, 1998. С.201.
[21] Андреев П.Г. Ярославские ополченцы. С.62.
[22] Благовещенский И.М.. Из воспоминаний. 1859 г[од]//1812 год. Воспоминания воинов русской армии. Из собрания Отдела письменных источников Государственного Исторического музея. М., 1991. С.431.
[23] ГАЯО. Ф.73.Оп.1.Д.794.Л.21.
[24] Нелипович С.Г. Мусины-Пушкины против Наполеона.С.201.
[25] Ярославский край. История города в документах и материалах от первых упоминаний до 1917 года. С.30-31.

Комментариев нет:

Отправить комментарий