Поиск по этому блогу

18 июля 2012 г.

Фредрик Джеймисон. Эксплуатация неотъемлема от капитализма


С моей точки зрения, марксизм подвергается реинтерпретации на каждом этапе развития капитализма. Сейчас мы находимся на третьем его этапе – первым был начальный период, затем тот, что описан Лениным. И сегодняшний марксизм отличается от марксизма ленинского этапа гораздо больше, чем ленинский марксизм от начального марксизма. Для меня марксизм – это не марксизм-ленинизм, для меня марксизм – это анализ капитализма. Мне всегда было смешно слышать: «капитализм победил и теперь марксизм мертв», ведь марксизм это и есть анализ капитализма.





1. Что из теоретического наследия марксизма ушло в прошлое, а что сохраняет актуальность?


Я не совсем согласен с такой постановкой вопроса: «что живо, а что мертво в марксизме», как выразился Кроче. С моей точки зрения, марксизм подвергается реинтерпретации на каждом этапе развития капитализма. Сейчас мы находимся на третьем его этапе – первым был начальный период, затем тот, что описан Лениным. И сегодняшний марксизм отличается от марксизма ленинского этапа гораздо больше, чем ленинский марксизм от начального марксизма. Для меня марксизм – это не марксизм-ленинизм, для меня марксизм – это анализ капитализма. Мне всегда было смешно слышать: «капитализм победил и теперь марксизм мертв», ведь марксизм это и есть анализ капитализма. Экономисты-марксисты сегодня единственные, кто видят систему в целом.


Посмотрите, чем занимаются буржуазные экономисты – специфическими, локальными вопросами, инфляцией, инвестициями и т. д., они не видят системы в целом. Повторяю, марксистские экономисты – единственные, кто видят ситуацию в комплексе. Так что я не думаю, что вопрос можно ставить так: что устарело в марксизме? Маркс создал модель капитализма как системы и она по-прежнему сохраняет свою объясняющую силу; разве что капитализм сегодня развился в гораздо большем масштабе, чем это было в эпоху Маркса. С другой стороны, Эрнст Мандель однажды заметил, что поскольку Маркс создал чистую модель капитализма, абстрактную модель (которая только в Англии могла быть приложима более-менее полно), то в определенной степени его модель даже более успешно описывает сегодняшнюю глобальную систему; сегодня мы имеем гораздо более «чистый» капитализм, в котором элементы феодализма исчезли уже практически полностью и в котором коммодификация, наемный труд и т. д. развиты в гораздо большей степени, чем это были при жизни Маркса.


2. Каковы основные теоретические проблемы, которые надо решать марксизму сегодня?


Это целый ряд вопросов. Наиболее очевидный – трудовая теория стоимости и ее отношение к технологии, к продукции, созданной компьютером, вопрос о том, как трудовая теория стоимости может описать стоимость, создаваемую компьютерами. Затем, сегодня огромное значение имеет теория товарного фетишизма, имевшая, на мой взгляд, второстепенное значение в ленинский период. Она никогда не исчезала, но не была доминирующей в марксизме в ту эпоху развития империализма. Сегодня же – это первостепенный по важности феномен капитализма. И поэтому то, что обычно называют культурой, культурным фактором и т. д. сегодня является действительно центральным пунктом всей левой политики, по крайней мере левой политики в первом мире. В этом отношении произошли фундаментальные изменения. Еще одна важная теоретическая проблема – методы анализа образа и отношение образа к коммодификации. Что такое идеология – вот еще одна важная проблема, которой занимаются сегодня некоторые ученые и философы.


Если обратиться к сфере политики – а в «Капитале» политические вопросы конечно не затрагиваются – критически важным вопросом является двойной вопрос об организации и безработице. Политическая сила, которую нужно сегодня организовать – это, на мой взгляд, люди, которые обречены по структурным причинам оставаться безработными. Посмотрите на то, как в ходе глобализации целому континенту – Африке – позволили свалиться в пропасть; или на то, как в развитых странах из-за перемещения производства за пределы страны и перехода к информационным технологиям, массы людей стали безработными. В нашей стране этот вопрос имеет расовую специфику, это вопрос черных людей, тех, кто никогда не найдет работу. Как организовать всех этих людей? Классический тип организации основывался на рабочих, а не на безработных; здесь мы стоим перед очень серьезной новой политической проблемой. Сюда примыкает вопрос о партии. Как представляется, сегодня уже никто не желает возвращения к партии ленинистского типа. Если мы посмотрим на ситуацию при жизни Ленина и на его опыт, то увидим, что тогда партия большевиков была гораздо более демократичной и до самого Октября Ленин был в меньшинстве в партии; кроме того, в партии шло много дискуссий. Кроме того, это была партия, которая не репрезентировала в точном смысле слова, но отстаивала интересы класса, которого ныне почти не существует, а именно крестьянства; крестьянство имело свою идеологию, не совпадавшую с идеологией партии большевиков. Так что вопрос о партии и то звучание, которое это понятие имеет после Сталина, является важной политической проблемой, и я не думаю, что она уже решена. В этом состоит мое главное несогласие с позицией Тони и Майкла, выраженной ими в «Империи». Не думаю, что можно просто сказать «нам не нужна партия, пусть множества развиваются взрывным способом везде, где это происходит», «мы не хотим захватывать власть» и т. д. Кажется очевидным, что мощь капитала настолько огромна, что необходима контр-сила, противостоящая капиталу, необходимы силы, способные противостоять власти и огромным финансовым ресурсам нынешнего капитала, в ситуации, когда последние 50-60 лет не было мировой войны, которая разрушила бы все эти капиталы и ослабила капиталистов. Так что вопрос организации – это критически важный политический вопрос. Маркс не высказался по этим вопросам, так что ответы мы должны искать не в прошлом марксизма; определено, это сегодня главный теоретический вопрос политики, политического действия.


 Следует также учесть, что сегодня мы переживаем переходный период движения к мировому рынку, отсюда неизбежно вытекает неравномерное развитие разных стран. А неравномерное развитие означает, что рабочий класс в различных странах не связан между собой. Например американские рабочие борются за экологию, потому что внедрение тех или иных агрикультур в сельском хозяйстве означает потерю рабочих мест. В других же странах рабочие борются против совершенно других вещей. Полагаю, что например в Корее главные силы рабочего класса сосредоточены в сталелитейной промышленности, поскольку корейская сталелитейная промышленность – одна из крупнейших в мире. А в Америке сталелитейщики все безработные. Так что это несовпадение интересов, которые защищают люди труда в различных уголках мира, должны быть так или иначе преодолено, если мы хотим прийти к мировому рабочему движению. И подлинная левая политика будет в действительности невозможна, пока не будет осознания необходимости рабочего движения в глобальном масштабе. А такое глобальное движение возникнет не потому, что мы выведем его необходимость теоретически. Оно должно возникнуть и возникнет в ходе тех же процессов, в рамках которых глобализация все гомогенизирует и вызывает кризисы глобальной природы. Но глубокая ирония состоит в том, что хотя процессы глобализации идут во всех странах мира, одним из следствий такой глобализации является неравномерность развития этих стран, которая мешает осознанию общих интересов.


Если говорить о других проблемах, то еще одним важным вопросом мне представляется отношение марксизма к постмодерну, в том числе в аспекте культуры и искусства. Не думаю, что мы возвращаемся к политическому искусству, каким оно известно по периоду модерна. Но с другой стороны, значительная часть постмодернистского искусства, которое раньше мы рассматривали как декоративное и так далее и тому подобное, во все большей и большей степени (это на мой взгляд характерно и для России) становится политическим, или, лучше сказать, все больше и больше желает быть политическим. Однако как оно может придти к этому? Вот еще один теоретический вопрос, он связан с природой новой культурной ситуации и с ее влиянием на искусство. Но здесь я, возможно, выхожу за рамки поставленного вопроса.


3. Кто представляет собой наиболее значительных марксистских мыслителей за последние десятилетия? В чем состоит их вклад в развитие марксизма?


Это те, кто поставил проблемы, о которых я говорил выше. Альтюссер – важная фигура, прежде всего в теории идеологии, он дал нам совершенно новое представление о том, как функционирует идеология; его теория показала, что идеология это не всегда просто «ложное сознание» в отличие от истинного. Это не значит, что ложное сознание исчезло. Конечно оно существует. Но после завершения холодной войны с идеологией произошли довольно любопытные изменения. В период холодной войны буржуазная идеология стремилась казаться прогрессивной. Теперь в этом нет необходимости, и идеология представляет из себя то, какой ее изображал самый грубый вариант вульгарного марксизма – «деньги превыше всего». С этим связана проблема цинического разума (остающаяся недостаточно проанализированной теоретической проблемой). Жижек в этой области проделал интересную работу – поэтому я считаю его достойным быть упомянутым в ряду значительных марксистских мыслителей – но нельзя сказать, что он решил эту проблему. Сегодня все знают, что такое капитализм. В этом отношении ложного сознания не существует, скорее мы сталкиваемся с тем, что «они знают это, но они продолжают делать это», говорит Жижек. Итак, Альтюссер, Ги Дебор с его «Обществом спектакля», и в целом – понятия образа, спектакля (зрелища), симулякра.


 В Германии очень интересную работу вела группа «Логика «Капитала». Она снова привлекла к себе внимание, их тексты недавно были переизданы в Германии. Это своего рода приложение Гегеля к Марксу, но таким образом, как этого не делалось раньше: экспликация всей структуры «Капитала» – книги в целом, а не только первого тома, и исследование ее связи с гегелевской диалектикой.


Конечно, необходимо упомянуть Лефевра, выпустившего очень много работ, его изучение пространства крайне важно. Не знаю, дал ли кто-то из упомянутых мною людей определенные ответы, но главное – они поставили новые проблемы.


В Германии еще хочу упомянуть Роберта Куртца (Robert Kurtz), не знаю, известен ли он в России. Он выдвинул идею, что модернизация закончилась, третий мир никогда не будет модернизирован, система в целом производит своего рода перманентную нестабильность, которая рано или поздно приведет эту систему к коллапсу. Это очень важная и очень своевременная концепция, но к ней не хотят прислушиваться, потому что она звучит очень пессимистично. Дэвид Харви из Соединенных Штатов очень интересен с точки зрения его теоретического вклада, да и вообще немало важных вещей происходит сегодня в марксизме. Например, есть новая группа «Historical Materialism», она действует в Англии и выпускает журнал, опять-таки не знаю, известно ли о ней в России. Кажется у них вышло 10 или 12 номеров. Возможно это единственные, кто сегодня обращаются непосредственно к теоретическим проблемам марксизма, они публикуют работы о стоимости, об ее анализе и т. д., в отличие от «New Left Review», который является скорее политическим изданием в широком смысле. Наверно я забыл упомянуть о многих важных исследователях, их немало – от поколения учеников Альтюссера до более молодых.


Нужно сказать, что марксизм в США испытывает значительную конкуренцию со стороны исследований понимаемой в широком смысле «политики идентичностей», политике различий, своего рода анархизма. То есть в левых кругах анархизм более широко распространен, чем марксизм, я имею в виду не на официальном уровне, а как идеологическая тенденция в общем смысле. Но возможно для интеллектуалов это было всегда характерно. Тем не менее, интерес к Марксу есть, и как и вы, молодые американцы читают Маркса и очень интересуются им.


4. Ваше отношение к проблеме диалектики в марксизме?


 У меня есть опыт обращения к диалектике. Тут много зависит от того, как вы понимаете диалектику. В гегелевском смысле или как Энгельс и Сталин, в духе классического diamat’а. В последнем случае диалектика выглядит чем-то далеким от реальности. Но на мой взгляд диалектика – это нечто более тонкое и сложное, так что каждый раз когда вы встречаете интересного мыслителя, вы найдете и диалектический процесс. Это нужно описать, но это очень сложная философская задача. Необходимо заново описать что есть диалектика и показать ее наличие в любом процессе мысли, даже у тех, кто отрицает диалектику – здесь стоит упомянуть Фуко и вообще постструктуралистов – поскольку, как представляется, у них слишком узкое понимание диалектики. Большинство из них отождествляет диалектику с коммунистическими партиями своих стран (Делез, Негри и др.) и поэтому критикует ее. Но по моему мнению – там, где их мышление интересно (а они часто мыслят интересно) – оно диалектично. Потому что диалектика – это вскрытие глубинных процессов и демонстрация, противоречий, действующих в этих процессах. Я считаю, что сегодня наиболее заметными критиками диалектики – среди других, которые тоже достойны упоминания – являются Лакло и Муфф. Лакло прекрасно описал как работает политика на уровне повседневности, но его критике диалектики, на мой взгляд, не хватает философской глубины.


5. В 90-х годах было широко распространено мнение, что противостояние труда и капитала перестало быть главным конфликтом современных обществ. Согласны ли Вы с этим?


Если вы имеете в виду положение рабочих, то конечно, рабочие сегодня подвергаются эксплуатации в большей степени чем раньше. Сегодня в нашей стране все делается для того, чтобы урезать зарплаты рабочих и лишить их социальных пособий. Социальное государство, которое и так у нас не слишком развито, сегодня демонтируется. В большинстве стран Запада, думаю и здесь, в России, идет процесс ликвидации социальных служб, или сокращения их насколько возможно. «Противоречие между трудом и капиталам» – так об этом принято говорить, но я не считаю что этим все ограничивается. Конечно, эксплуатация это значительный феномен процесса производства сегодня и она только усиливается; это справедливо и для информационной продукции, информационных технологий и для промышленности. Капитал всегда стремился повысить прибавочную стоимость и прибыль и ослабить силу [сопротивления] труда, это по-прежнему так. Очевидно что это главный конфликт капитализма, но и другой конфликт крайне важен. Я о нем уже говорил, это структурная безработица. А этот феномен не затрагивался в трудовой теории стоимости. Кроме того, необходимо упомянуть целый ряд вопросов, связанных с тем, что Маркс называл «имматериальный труд» и «всеобщий интеллект». Политический смысл этих понятий (сейчас этим кругом вопросов занимаются многие теоретики в Италии) в том, чтобы показать, что пролетариат – это не только индустриальные рабочие, но и все те, кто в сегодняшней культурной ситуации причастны к тому, что Маркс в «Grundrisse» называл по-английски general intellect [всеобщий интеллект]. А, следовательно, не только уменьшающаяся в размерах страта фабричных работников заинтересована в революционной трансформации общества, но гораздо более широкие слои людей.


  С другой стороны, здесь много теоретических проблем, и я не думаю, что те несколько страниц с набросками Маркса, которые у нас есть, дадут все ответы. Кроме того, вся эта проблематика касается преимущественно первого мира, поскольку в других обществах, где промышленность по-прежнему существует или в которые было перемещено трудоемкое производство из первого мира – хотя и в этих обществах может быть имматериальный труд – все таки для них определяющим является материальный труд. Имматериальный труд – это очень постмодернистская концепция и, следовательно, требует осторожности и пристального исследования, как любое постмодернистское понятие или метод. Это не значит, что данная концепция ошибочна, просто ее изучение не всегда происходит с экономической или политической точки зрения. Так что, конечно, эксплуатация неотъемлема от капитализма, об этом и идет речь.



6. Какие связи существуют сегодня между марксистской теорией и массовыми движениями трудящихся?


Этот вопрос является критически важным для тех, кто связан с вопросами строительства массового рабочего движения. В Соединенных Штатах ситуация в этом отношении очень сложная. В рабочем движении в целом всегда были небольшие радикальные группы, но для рабочего движения в Америке характерен компромисс с капиталом, таково традиционное положение дел. В этом вопросе ленинский анализ по-прежнему верен. То есть марксизм приходит в рабочее движение извне, его приносят интеллектуалы; и у этого положения дел есть как положительные моменты, так и отрицательные. Очевидно, что здесь не все в порядке. Рабочее движение как таковое связано с вопросами заработной платы, условий труда, льгот и т.д., а марксизм занимается анализом в целом той системы, в которой осуществляется процесс труда. Полагаю, что в «Истории и классовом сознании» Лукач ошибался: точка зрения индустриальных рабочих - это не та точка, с которой можно увидеть систему в целом. С другой стороны, он прав в том, что касается коммодификации, но это еще один сложный вопрос, [которого я здесь не буду касаться]. Видят ли это интеллектуалы – это другой вопрос, но я полагаю, что наши мотивы, наши классовые интересы могут быть поставлены под вопрос, они всегда зависят от персональной истории; в определенном смысле они всегда связаны с рабочим движением, потому что интеллектуалы из среднего класса – а такая классовая принадлежность и есть характеристика интеллектуала – находятся в таком положении, что они могут быть «вовне», могут остаться независимыми от своих непосредственных классовых интересов. Это, правда, не означает, что они обязательно обладают точкой зрения, с которой можно увидеть социум в целом (за исключением тех случаев, когда к такой точке зрения могут привести личные, этнические, гендерные причины). Я не хочу сказать, что это что-то поколенческое, скорее это связано с историей, когда интеллектуал внезапно обнаруживает, то система не так уж и хороша, чтобы служить ей в качестве художника или мыслителя. И тогда интеллектуал понимает, что где-то происходит что-то еще, какие-то события в других сферах общества, в которые он должен включиться. И тогда возникает что-то вроде движения интеллектуалов в эту более прогрессивную сторону. Но это вряд ли произойдет, пока общество не начнет меняться, а я полагаю что признаки таких изменений уже есть. Кризис общества должен проявится более четко, а это и происходит сейчас в странах Запада. Но в целом общий анализ интеллектуалов – это сложный вопрос.


7. Как возможно существование марксистской философии в буржуазном университете? Каков Ваш опыт в этом отношении? Как может буржуазное государство согласиться на присутствие марксизма в таком «идеологическом аппарате государства» (Альтюссер) как университет?


Насколько терпимо относятся к твоим политическим, идеологическим, философским взглядам – это очень сильно зависит от того, к какой дисциплине ты принадлежишь. Если ты работаешь в области культуры – никого не волнуют твои взгляды. Если бизнес хочет купить немного культуры, он делает это. Точно также обстоят дела и у вас с выставками, галереями и т.д. Если бизнес заинтересован в интеллектуалах, он может купить часть твоей работы. Но если ты в области экономики… В 60-х они снова стали привлекать интеллектуалов-марксистов туда, потому что этого хотели студенты, но в принципе они не обязаны этого делать. Немного по-другому обстоят дела в политических науках, поскольку не стоит забывать о волне 60-х – некоторые представители поколения 60-х сегодня занимают руководящие должности в ряде этих департаментов, они стараются противостоять правым интеллектуалам в политических науках, в философии и т.д. Но американская философия – то есть прагматизм – никогда не интересовалась подобными вещами. Так что о любого рода левой философии – и о философии как таковой – на философских департаментах американских университетов не слышно, как и о любом другом течении в истории философии, кантианстве, например. Так то, повторяю, это зависит от типа той науки, которой вы занимаетесь. Нам, гуманитариям, повезло, потому что мы как никак открыли Соединенным Штатам «французскую теорию», постструктурализм и пропагандировали его. Ведь говорить о структурализме и постструктурализме было невозможно без опоры на их марксистские основания. Так что мы распространяли эти теории. Поскольку на философских факультетах это не преподавали, мы могли говорить на лекциях о Гегеле, о Марксе – о ком угодно. И никто не спорил с нами с другой точки зрения, за исключением тех, кто говорил о чистом искусстве, искусстве для искусства, о величие эстетики и т.п. Но с ними спорить было несложно.


 Так что вот от чего зависит этот вопрос – насколько свободно человек в конкретной ситуации может выражать свои марксистские взгляды или работать с марксизмом это очень сильно зависит от того, к какой научной дисциплине он принадлежит. И сегодня правые движения и правые интеллектуалы говорят больше и у них больше власти, чем когда-либо ранее, правда это не значит что у них так уж много есть что сказать. Например, люди вроде Штраусса вдруг снова стали влиятельной теоретической силой, тогда как 20 лет назад никто о Штрауссе и не вспоминал. Но бизнес все больше проникает в университеты. Происходит их приватизация. И университеты вынуждены делать то, что хочет бизнес. Это меньше проявляется в наших дисциплинах, но очень заметно в технологиях, естественных науках, агрономии. Может быть еще в политических науках.


И здесь я должен отметить, что мне кажется неверным подвергать академический марксизм нападкам в том русле, как это делает Э.П. Томпсон (в духе антиструктурализма, антиальтюссерианства, выраженном в его книге «Нищета теории»). Томпсон ностальгировал по тому времени, когда важную роль играли интеллектуалы, не принадлежавшие к академической системе. А сегодня в Соединенных Штатах очень мало таких; большинство интеллектуалов связано (и должно быть связано) с академической системой. Независимого журнализма больше нет. Интеллектуалы должны получать свои деньги от академической системы. А эта система необыкновенно разрослась в 60-е. Она доступна всем классам общества. Это по-прежнему то политическое место, в котором радикальные интеллектуалы должны работать, как я считаю. Таковы условия того что может быть сделано и того что не может быть сделано.


Об авторе: Фредрик Джеймисон – философ-максист, социальный теоретик, теоретик литературы. Его наиболее известные книги: Postmodernism: The Cultural Logic of Late Capitalism, The Political Unconscious, Marxism and Form. В настоящее время является директором Института критической теории, Дюкский университет, США.


Перевод с английского – Владислав Софронов


Комментариев нет:

Отправить комментарий